Почему «Грузинская мечта» вспомнила о защите русских именно сейчас?

Что такое русофобия?

На первый взгляд, ответ прост: слово «фобия» означает иррациональный страх или ненависть. Соответственно, русофобия должна означать враждебное отношение к человеку лишь потому, что он русский.

Но что происходит, если русофобией объявляется и протест против оккупации Грузии Россией? Если русофобия — это напоминание российскому туристу на набережной Батуми о том, что его страна контролирует часть территории Грузии? Если русофобия — это отказ от проведения концерта в России? И наконец, если подобная «русофобия» объявляется угрозой для экономики Грузии, а затем и проблемой государственной безопасности?

Чтобы ответить на эти вопросы, недостаточно просто послушать недавний брифинг Ираклия Кобахидзе. Нужно сделать шаг назад и взглянуть на общую картину.

24 мая 2026 года Владимир Путин обратился к участникам Международного антифашистского форума. Президент России призвал «конструктивные силы» мира объединиться против ксенофобии, неонацизма, антисемитизма и русофобии, связав эту борьбу со строительством «справедливого, демократического и многополярного мира».

Спустя три месяца глава правительства Грузии проводит специальный брифинг и объясняет, что искусственное разжигание русофобии в Грузии — это часть нового плана «дипстейта».

Совпадение? Возможно. Но в таких случаях интересно не совпадение отдельных слов, а логика нарратива.

Одной из важнейших особенностей российской пропаганды всегда была подмена понятий. Сначала политическому событию дают другое название, затем наделяют это новое слово эмоциональным содержанием и, наконец, убеждают общество в том, что защищают его именно от этой новой «угрозы». (Вспомним предвыборную кампанию «Гареджи — это Грузия»).

Например, сопротивление Украины империалистической политике России может превратиться в «русофобию», западные санкции — в «экономическую войну», независимые СМИ — в «иностранных агентов», а протест — в «дестабилизацию». И когда эти слова повторяются достаточно часто, формируется новая реальность.

Именно это Евгений Месснер еще в середине прошлого века описывал как главную задачу психологической войны: в современной войне завоеванию подлежит не только территория, главной мишенью являются общественное сознание и политическая воля противника. В современной информационной среде танки для этого зачастую и вовсе не нужны. Достаточно убедить общество в той «правде», которая затем изменит его поведение.

И все же, почему "русофобия"? Чтобы понять это, взглянем на Беларусь.

После протестов 2020 года власть Лукашенко объявилапротестное движение операцией, управляемой Западом. Якобы Запад пытался оторвать Беларусь от России и дестабилизировать страну. Позже Лукашенко прямо заявлял, что протестное движение финансировалось Западом и координировалось из Польши.

В 2021 году был сделан следующий шаг. Западные санкции уже не были просто санкциями — они превратились в «войну», международный шантаж и нападение на суверенное государство. Оппозиция же преподносилась как местный инструмент этого внешнего давления.

В 2022 году, после полномасштабного вторжения России в Украину, этот нарратив полностью слился с российским дискурсом. Лукашенко говорил о ведущейся против Беларуси полномасштабной «гибридной войне», включавшей информационное, экономическое и политическое давление, финальной точкой которой, по его словам, могла стать военная агрессия.

Затем начинается уже знакомая нам картина:

«Запад формирует враждебную среду», «Запад распространяет русофобию», «Запад подрывает экономику санкциями», «Местная оппозиция — инструмент Запада», «Политическое сопротивление превращается в проблему государственной безопасности».

В 2025 году в Москве Лукашенко уже прямо заявил: в Беларуси нет русофобии, и представил единство с Россией как естественное продолжение общей истории, религии и традиций.

А в 2026 году он заявляет, что «гибридная война» против Беларуси продолжается и будет только усиливаться.

Иными словами, траектория оказалась следующей:

протест — иностранное вмешательство — антироссийские настроения — русофобия — экономическая война — национальная безопасность — оправдание репрессий.

Вернемся в Грузию. 5 августа Служба государственной безопасности начала расследование по статье «саботаж» в связи с материалами, распространенными в социальных сетях, целью которых, по версии ведомства, было искусственное создание впечатления неблагоприятной среды для российских туристов в Грузии и нанесение ущерба экономическим интересам страны. Статья о саботаже предусматривает лишение свободы на срок до четырех лет.

Спустя несколько дней Кобахидзе посвятил русофобии уже специальный брифинг. Однако самое интересное здесь то, что именно т.н. власть называет русофобией. Например, акцию протеста 2023 года в Батуми против захода круизного лайнера Astoria Grande. Часть находившихся на судне граждан России сама публично выразила свое отношение к политике Путина и оккупации Грузии. Русофобией оказался и протест у гостиницы «Озеро Кварели» против свадьбы семьи Лаврова. Русофобией оказалась и демонстрация российским туристам антиоккупационных баннеров на батумской набережной.

Промежуточный вопрос: где проходит грань между «русофобией» и общественным протестом? Оскорбление русского человека по этническому признаку — это одно. Протест против российской военной оккупации — совершенно другое. Когда государство объединяет эти два понятия в одно слово, оно пытается не защитить права людей, а подменить смысл политического протеста.

И именно здесь кроется ключ ко всей этой операции.

Если антиоккупационный баннер — это «русофобия», то затем можно заявить, что русофобия отпугивает российских туристов. Если туристы больше не приезжают, страдает экономика. Если вы намеренно наносите ущерб экономике, это уже можно перевести как «саботаж». А если всё это происходит по заданию «дипстейта», то политический протест в итоге превращается в угрозу государственной безопасности, управляемую иностранным государством.

Логическая цепочка выстраивается следующим образом: Протест против оккупации — русофобия — иностранное управление — экономический ущерб — саботаж — государственная безопасность.

Кобахидзе на брифинге практически полностью изложил эту логику: по его словам, местная агентура «дипстейта» должна создать настолько русофобскую среду, чтобы российские туристы перестали приезжать в Грузию, Россия разорвала экономические связи, экономика Грузии рухнула и в конечном итоге процесс дошел до военного конфликта. И жили они долго и счастливо. Будь это сказка, она бы так и закончилась, однако «грузинский кошмар» действует по иной логике.

Случайных слов здесь больше нет. Перед нами полная политическая конструкция.

Интересно и еще одно обстоятельство.

В исследовании CRRC за 2024 год 69% населения Грузии считали Россию главным врагом страны. А в исследовании IRI за 2023 год 77% назвали Россию самой большой политической угрозой для Грузии.

Почему? Чтобы это объяснить, никакое «глубинное государство» вовсе не требуется. Россия оккупировала около пятой части территории Грузии. Российские военные убивали граждан Грузии и превратили десятки тысяч людей в вынужденных переселенцев в собственной стране. Москва признала Абхазию и Цхинвальский регион «независимыми государствами». Оккупационные силы и по сей день остаются на территории Грузии.

То есть причина кроется в реальном мире. Задача же нарратива о «русофобии» — поменять местами причину и следствие.

Действия России больше не вызывают к ней негативного отношения. Напротив, это негативное отношение формирует Запад, а Россия предстает жертвой этой искусственно созданной вражды - это уже хорошо знакомый российский метод: сначала сотри причину, затем объяви следствие проблемой, а под конец обвини в существовании проблемы того, кто указывает на ее причину.

Особенно странный фон всему этому создает и то, что в конце 2024 года в России начали работу над включением в Уголовный кодекс специальной статьи о «русофобии», действие которой может распространяться на иностранных граждан и деяния, совершенные за пределами РФ. И в июне 2026 года в Следственном комитете России вновь заявляли о необходимости принятия мер против находящихся за рубежом лиц, которые борются против российских интересов и, по их утверждению, разжигают русофобию.

В Грузии такого закона пока нет, однако принятию любого закона всегда предшествует дискуссия, теледебаты, споры в социальных сетях; замеряются настроения и формируется новый дискурс. Обществу сначала нужно объяснить, что существует проблема. Затем убедить его в том, что эта проблема опасна. После этого — связать её с экономической и национальной безопасностью. И уже вслед за этим правовое вмешательство выглядит куда более естественным.

Именно поэтому применение Службой государственной безопасности статьи о «саботаже» заслуживает особого внимания. А брифинг Кобахидзе уже демонстрирует, какой может оказаться политическая упаковка этого правового процесса. И все же, какова конечная цель этой новой «борьбы с русофобией»? Вовсе не в том, чтобы заставить грузин полюбить Россию. Это сложная задача, да и так называемой власти она ни к чему.

Достаточно лишь убедить общество в том, что сопротивляться России опасно, в том, что если громко протестовать, то туристы перестанут приезжать. Если не приедут туристы, пострадает экономика. Если пострадает экономика, страна ослабнет. Если страна ослабнет, война станет неизбежной. Тот же, кто не согласен с этой цепочкой, рискует оказаться в рядах «агентуры», участников «саботажа» или борцов против государственных интересов.

На протяжении многих лет для грузинского общества существовала простая реальность: Россия — оккупант, а Запад — главный международный гарант территориальной целостности и безопасности Грузии.

Новая реальность должна выглядеть иначе: Россия — сложный сосед, отношения с которым неизбежны. А Запад — сила, которая сталкивает Грузию с Россией, рушит экономику и втягивает в войну. Такие перемены не происходят за один день. Не будет и громких заявлений о том, что Грузия стала союзником России. В этом нет никакой необходимости. Достаточно постепенно менять значение слов. Сопротивление оккупации превратить в русофобию. Запад — во врага. Экономическую зависимость от России — в гарантию мира. А политику властей — в единственный способ избежать войны.

Несколько лет назад, когда я писал о гибридной войне России, я упоминал идею российского военного теоретика Сергея Расторгуева: противника нужно обработать информационным воздействием так, чтобы он своими руками снял собственную броню.

Сегодня вопрос уже не в том, работает ли этот метод в Грузии, вопрос в другом: когда власти Грузии сами убеждают нас в том, что протест против государства-оккупанта может нести угрозу экономической и национальной безопасности страны, чьими руками мы снимаем с себя броню? Ведь самая успешная форма гибридной войны России — это когда для подчинения противника России уже не нужно даже подавать собственный голоа.

Что же делать нам?

Вместо заключения: как противостоять нарративу о «русофобии»?

Первой ошибкой будет вступить в предложенную «Грузинской мечтой» дискуссию и начать доказывать, являемся ли мы «русофобами». Это уже их поле.

Грузинскому обществу не нужна ни ненависть к русскому человеку, ни оправдание этого. Вполне достаточно четко разграничить между собой человека, государство и режим. Оскорбление российского туриста по этническому признаку неприемлемо. Протест против оккупации Грузии Россией — приемлем; как и критика путинского режима; как и борьба против российского политического и экономического влияния; тем более требование гражданина Грузии о том, чтобы в его собственной стране интересы Грузии стояли выше интересов государства-оккупанта. Именно эту грань и пытается стереть новый нарратив Кобахидзе.

Поэтому ответом должно стать восстановление этой грани. Но не только на словах. Если зависимость от экономических рычагов России действительно делает Грузию уязвимой, ответом должна быть не защита российского оккупанта, а расширение экономического выбора Грузии: больше европейского рынка, больше западных инвестиций, больше энергетической независимости и меньше возможностей для Москвы использовать вино, туризм, энергетику или торговые отношения в качестве инструмента политического давления.

Это и есть реальный суверенитет.

Второй ответ — защита правовых границ.

У государства не должно быть возможности объявлять неугодную ему политическую позицию сначала «русофобией», затем экономическим ущербом, а в итоге превращать ее в «саботаж». Поэтому каждый раз, когда политическое волеизъявление переводится на язык национальной безопасности, общество должно задавать очень простой вопрос: какое конкретно преступление было совершено и где доказательства? Требование ответа на этот вопрос всегда создает проблему для авторитарного нарратива, поскольку пропаганде нужна размытость, а праву — конкретика.

И еще одно:

Страхом этот нарратив нам не победить. Если мы будем ежедневно твердить обществу, что завтра всех пересажают, все запретят и режим способен на все, то мы сами выполним за власть половину ее работы. Ведь одна из главных целей авторитарной пропаганды как раз и заключается в том, чтобы человек сам поверил в бессмысленность сопротивления и опустил руки.

И напоследок: «Лишь движение и только движение, мой Терек, придает стране силу и жизнь».



НОВОСТИ • ПОЛИТИКА • ЭКОНОМИКА • ОБЩЕСТВО • КОНФЛИКТЫ • ОБОРОНА • РАЗНОЕ • АНАЛИТИКА • СТАТЬИ • ИНТЕРВЬЮ • ЗАЯВЛЕНИЯ • ВИДЕО